Archive for the ‘11. Еврейская тематика в русской поэзии и песне’ Category
*****
Я – поле, минами обложенное,
Туда нельзя, нельзя сюда.
Мне тратить мины не положено,
Но я взрываюсь иногда.
Мне надоело быть неискренним
И ездить по полю в объезд,
А заниматься только рысканьем
Удобных безопасных мест.
Мне надоело быть безбожником.
Пора найти дорогу в Храм.
Мне надоело быть заложником
У страха с свинством пополам.
Россия, где моё рождение,
Где мои чувства и язык,
Моё спасенье и мышление,
Всё, что люблю, к чему привык.
Россия, где мне аплодируют,
Где мой отец и брат убит.
Здесь мне подонки вслед скандируют
Знакомое до боли: ”жид!!!”
И знаю, как стихотворение,
Где есть смертельная строфа,
Анкету, где, как преступление,
Маячит пятая графа.
Заполню я листочки серые,
На всё, что спросят, дам ответ,
Но, что люблю, во что я верую,
Там нет таких вопросов, нет!
Моя Россия, моя Родина,
Тебе я не побочный сын.
И пусть не всё мной поле пройдено,
Я не боюсь смертельных мин.
P.S. Послушайте эпиграммы Гафта в его же исполнении
*****
Ой, бедный городишко наш горит!
Злыми черными ветрами
Раздуваясь, крепнет пламя;
В небе, в поле, под ногами
Всё вокруг горит!
Горит, братья, горит!
Городок наш бедный весь горит!
Языки огня и пыли
Городок уж поглотили -
Ветры рыщут на могиле,
Город весь горит!
Горит, братья, горит!
Миг – и будет весь наш город смыт.
Городок наш вместе с нами -
Превратится в прах и пламя,
Встанут черными ночами
Груды мертвых плит.
Горит, братья, горит!
Наша жизнь зависит лишь от нас,
Если город вам свой дорог,
Так спасайте сами город
И гасите прямо сейчас,
Чтоб огонь погас!
Так себя спасайте сами
Средь горящих плит
И гасите, братья, пламя!
Город наш горит!
Kомментарий: Столяр Мордехай Гебиртиг жил в Кракове и сочинял песни. И слова, и музыку. Нот он не знал, он наигрывал свои мелодии на простой флейте, а его друг – поляк Юлиан Гофман – записывал ноты. Его дочь сохранила эти записи, и благодаря ей они дошли до нас. Погиб в Краковском гетто . Он был одним из самых известных авторов песен в еврейском мире 20-30-х годов. Писал он на своем родном языке идиш, опираясь на еврейскую народную мелодику. Был Гебиртиг членом социал-демократической партии, и в песнях его немало говорится о тяжелой доле рабочих и необходимости борьбы за свои права. Песни Гебиртига распространялись по всему еврейскому миру, дошли и до Америки. Многие из них стали народными, их поют в разных странах, где есть еврейские общины. Евреям советского и постсоветского пространства они были знакомы в исполнении сестер Бэрри. Это наиболее известная песня Гебиртига, ставшая гимном польского еврейского Сопротивления, с которой шли в бой повстанцы Варшавского гетто – “Эс брэнт” – Горит, братья, горит!
*****
…И вновь, как седые евреи,
Воскликнем, надеждой палимы,
И голос сорвется, слабея:
На будущий – в Ерусалиме!
Тюремные кружки содвинув,
Осушим их, чокнувшись прежде.
Ты смыслишь что-либо в винах?
Нет слаще вина надежды!
Товарищ мой! Будь веселее!
Питаясь перловкой, не манной,
Мы все ж, как седые евреи,
В свой край верим обетованный.
Такая уж вот порода!
Замучены, нищи, гонимы.
Все ж скажем в ночь Нового года:
На будущий – в Ерусалиме! (1937)
Комментарий: Гинзбург не получила еврейского образования, но черпала силы в своей принадлежности к еврейскому народу. Описывая перепитии с устройством Васи в школу, она писала: «Во мне бушевала кровь моих неведомых дедов и бабок. Тех самых, которые были готовы обходиться без супа лишь бы вырастить учёных детей». Сидя в ярославской одиночке, она написала такие новогодние стихи. Книга Евгении Гинзбург — драматическое повествование о восемнадцати годах тюрем, лагерей и ссылок, потрясающее своей беспощадной правдивостью и вызывающее глубочайшее уважение к силе человеческого духа, который не сломили страшные испытания. “Крутой маршрут” — захватывающее повествование о безжалостной эпохе, которой не должно быть места в истории человечества.
*****
У евреев сегодня праздник.
Мы пришли к синагоге с Колькой.
Нешто мало их били разве,
А гляди-ка – осталось сколько!
Русской водкой жиды согрелись,
И, пихая друг друга боком,
Заплясали евреи фрейлехс
Под косые взгляды из окон.
Ты проверь, старшина, наряды,
Если что, поднимай тревогу.
И чему они, гады, рады?
Всех ведь выведем понемногу.
Видно, мало костям их прелось
По сырым и далёким ямам.
Пусть покуда попляшут фрейлехс -
Им плясать ещё, окаянным!
Выгибая худые выи,
В середине московских сует,
Поразвесив носы кривые,
Молодые жиды танцуют.
Им встречать по баракам зрелость
Да по кладбищам – новоселье,
А евреи танцуют фрейлехс,
Что по-русски значит – веселье. (1964)
*****
Неторопливо истина простая
В реке времён нащупывает брод:
Родство по крови образует стаю,
Родство по слову – создаёт народ.
Не оттого ли, смертных поражая
Непостижимой мудростью своей,
Бог Моисею передал скрижали,
Людей отъединяя от зверей.
А стае не нужны законы Бога:
Она живёт Завету вопреки.
Там ценятся в сознании убогом
Лишь цепкий нюх да острые клыки.
Своим происхождением – не скрою -
Горжусь и я, родителей любя.
Но если Слово разойдётся с Кровью,
Я СЛОВО выбираю для себя.
И не отыщешь выхода иного,
Какие возраженья ни готовь:
Родство по слову порождает СЛОВО,
Родство по крови – порождает кровь!
*****
Поминальная идишу
Только наружу из дому выйдешь,
Сразу увидишь:
Кончился идиш, кончился идиш,
Кончился идиш.
В Чешских Градчанах, Вене и Вильно,
Минске и Польше,
Там, где звучал он прежде обильно,
Нет его больше.
Тех, кто в местечках некогда жил им,
Нет на погостах, -
В небо унес их черный и жирный
Дым Холокоста.
Кончили разом пулей и газом
С племенем мерзким,
Чтоб не мешала эта зараза
Неbrew с немецким.
То, чем гремели некогда Зускин
Или Михоэлс,
Перемогая словом изустным
Время лихое,
То, чем и Маркиш пели и Шолом
Птицей на ветке,
Бывшее ярким, стало дешевым,
Сделалось ветхим.
В книге потомков вырвана с корнем
Эта страница
С песней о том, как Ицик упорно
Хочет жениться.
В будущем где-то жизни без гетто
Им пожелай-ка!
Тум, балалайка, шпиль, балалайка,
Штиль, балалайка.
Те, в ком когда-то звонкое слово
Зрело и крепло,
Прахом безмолвным сделались снова,
Горсткою пепла.
Пыльные книги смотрят в обиде
В снежную замять.
Кончился идиш, кончился идиш, -
Вечная память!.. (2001)
*****
Родился ты на белый свет,
улыбкой матери согрет,
ты нежно льнул к руке отца,
глаз не сводил с его лица.
Однажды ты приметил вдруг
в глазах родительских испуг.
Но материнской песни боль
ты понял лишь потом:
“Малыш, конечно, ты – король,
но… будь для всех шутом…”.
Подлый житейский суд:
раз ты еврей – так шут…
Но есть и другая роль:
каждый еврей – король!
Погожим дням пришел конец,
в могиле мать, и с ней отец…
Ты самый добрый среди нас, -
а в спину крик: “Иудин глаз!”
Последний грош слепцу отдашь, -
а за спиной шипят: “Торгаш!”.
И это – как на рану соль
или удар хлыстом!
Подумать только: ты – король,
а должен быть шутом…
Так быстро мчатся облака,
так быстро катится река,
так быстро кровь любых людей
перетекает в кровь дождей…
Любимый, быть с тобой позволь,
пусти меня в свой дом!
Запомни, милый, ты – король,
тебе ли быть шутом!
Подлый житейский суд:
раз ты еврей – так шут…
Но есть и другая роль:
каждый еврей – король!
Помни про эту роль:
ты – не моль, ты – не ноль!
Ты не шут, а король!
В этом-то вся и соль!
Комментарий: Павел Грушко создал шесть поэтических текстов для песен, прозвучавших в киноверсии “Блуждающих звезд”. Музыку для картины сочинил замечательный композитор Александр Журбин, с которым поэт состоит в дружбе. Для того, чтобы окунуться в быт и настроение шолом-алейхемовских персонажей, поэту пришлось вспомнить то немногое, что он помнил о жизни родителей, о поездках в довоенную пору на Украину, когда еще были живы местечки с их обитателями. Песню “Каждый еврей – король” поет главная героиня фильма Рейзл, девушка из бессарабского местечка (ее играет известная ныне актриса Ирина Лачина, кстати, как и ее мама, Светлана Тома, – уроженка “штэтэлэ Бэлц”), которая вместе с бродячей труппой еврейских актеров попадает в Европу и, видя как страдают эмигранты, пытается им поднять настроение и поет: “Каждый еврей – король”. Кстати, эта песня получила самостоятельную жизнь, шагнув из фильма на эстраду и театральные подмостки. Вообще-то эта песня – трагическая, в ней отражена судьба нашего народа.
Еврейский дух слезой просолен,
душа хронически болит,
еврей, который всем доволен,-
покойник или инвалид.
***
За мудрость, растворенную в народе,
за пластику житейских поворотов
евреи платят матери – природе
обилием кромешных идиотов.
***
Евреи знали унижение
под игом тьмы поработителей,
но потерпевши поражение,
переживали победителей.
Еврейского характера загадочность
не гений совместила со злодейством,
а жертвенно хрустальную порядочность
с таким же неуемным прохиндейством.
***
Еврейского разума имя и суть -
бродяга, беглец и изгой;
еврей, выбираясь на праведный путь,
немедленно ищет другой.
В евреях легко разобраться,
отринув пустые названия,
поскольку евреи не нация,
а форма существования.
***
Хотя весьма суха энциклопедия,
театра легкий свет лучится в фактах,
еврейская история – трагедия,
но фарс и водевиль идут в антрактах.
Везде, где не зная смущенья,
историю шьют и кроят,
евреи – козлы отпущения,
которых к тому ж и доят.
***
За стойкость в безумной судьбе,
за смех, за азарт, за движенье,
еврей вызывает к себе
лютое уважение.
С душою, раздвоенной, как копыто,
обеим чужероден я отчизнам —
еврей, где гоношат антисемиты,
и русский, где грешат сионанизмом.
***
В объятьях водки и режима
лежит Россия недвижимо,
и только жид, хотя дрожит,
но по веревочке бежит.
Еврею нужна не простая квартира:
еврею нужна для жилья непорочного
квартира, в которой два разных сортира:
один для мясного, другой для молочного
***
Живя легко и сиротливо,
блажен, как пальма на болоте.
еврей славянского разлива,
антисемит без крайней плоти.
Сложилось нынче на потеху,
что я, стареющий еврей,
вдруг отыскал свой ключ к успеху,
но не нашел к нему дверей.
***
Наследства нет, а мир суров;
что делать бедному еврею?
Я продаю свое перо,
и жаль, что пуха не имею.
Льется листва, подбивая на пьянство;
скоро снегами задуют метели;
смутные слухи слоятся в пространство;
поздняя осень; жиды улетели.
***
По ночам начальство чахнет и звереет,
дикий сон морозит царственные яйца:
что китайцы вдруг воюют, как евреи,
а евреи расплодились, как китайцы.
Евреи клевещут и хают,
разводят дурманы и блажь,
евреи наш воздух вдыхают,
а вон выдыхают — не наш.
***
Царь-колокол безгласен, поломатый,
Царь-пушка не стреляет, мать ети;
и ясно, что евреи виноваты,
осталось только летопись найти.
Под грудой книг и словарей,
грызя премудрости гранит,
вдруг забываешь, что еврей;
но в дверь действительность звонит.
***
Люблю листки календарей,
где знаменитых жизней даты:
то здесь, то там живал еврей,
случайно выживший когда-то.
Отца родного не жалея,
когда дошло до словопрения,
в любом вопросе два еврея
имеют три несхожих мнения.
***
За все на евреев найдется судья.
За живость. За ум. За сутулость.
За то, что еврейка стреляла в вождя.
За то, что она промахнулась.
Русский климат в русском поле
для жидов, видать, с руки:
сколько мы их ни пололи,
все цветут — как васильки.
***
Евреи продолжают разъезжаться
под свист и улюлюканье народа,
и скоро вся семья цветущих наций
останется семьею без урода.
Я снял с себя российские вериги,
в еврейской я теперь сижу парилке,
но даже возвратясь к народу Книги,
по-прежнему люблю народ Бутылки.
***
Если к Богу допустят еврея,
то он скажет, вошедши с приветом?
— Да, я жил в интересное время,
но совсем не просил я об этом.
Я – еврей!
Имя мое не произноси,
Эй, вампир!
О родословной моей
у прапрабабки своей
Спроси!
Когда предок твой
Скальпом рогатым,
Бычьим скальпом
Венчая башку,
Знать не знал,
Что такое
И соль, и огонь, и лунги
И нибелунги;
Когда не было стрельчатых башен,
Готических храмов,
Когда травы,
Родящие краски,
Ещё не открылись взору,
На весь мир прогремел,
Словно гром над горами,
Грозный голос еврея,
Создавшего тору:
Я – еврей!
Истоки евангелья
Скрыла столетий мгла,
Ветры изгрызли
Пергаментов пыльный ворох.
А знаешь ли ты,
Что Христа создала
И сыном Марии его нарекла
Старая еврейская тора?
О моей родословной расскажут
Миллионы книг.
Дым изгнания горький
В моих глазах
Я – еврей!
Стих Корана,
Что сшит из кусков,
Как верблюжий потник,
Что заштопан и снова изорван,
Во мгле аравийских степей –
Лишь бродячая тень
Гордой мысли моей:
Я – еврей!
Э-эх!
Знал бы ты,
Сколько горя и слез
Я в скитаньях моих перенес,
Сколько я исходил стран.
Жизнь еврейская так не длинна,
Как дорога,
Которой идет
Бесконечно
Скитающийся караван
И когда фараоны
По пустыням
Скакали за нами,
И когда нас хватали
Холодные лапы морей,
Сохранял гордый разум
Отверженец и изгнанник
И дарил
Придорожным народам
Крупицы культуры своей
Я – еврей!
Оживите
Священного храма
Замшелые камни,
Стены плача
Седой Палестины,
Где стон мой схоронен навек!
Сотни, тысячи лет
Я хватал вас сухими руками
И приюта просил,
И кричал, что и я – человек.
Где отчизна моя?
Где могилу мне вырыть, о камни!
Иль отверженца труп
Будет
Небу подвешен,
Навеки над миром торчать?
Все молчат –
Фараоны,
Пророки,
Хаканы
И сулейманы –
Молчат!
Я – еврей!
Я – еврей!
Имя мое не произноси,
Эй, вампир!
Пусть оно
Рыбьей кости острей
Застрянет в глотке твоей.
Терпи!
Когда голос твой,
Хриплый и резкий,
Поносит евреев
И этак и так –
Знает мир:
Это воюет
Схвативший сена обрезки
И оставивший голову
в сенорезке ишак.
И когда ты
кричишь на весь мир
нахально,
Что Гитлер, мол, «высшая»
из всех пород,
Думаю я,
До чего похвально
Прирезать тебя,
Породистый скот!
Кровь народов
смешалась миллионы раз,
И моя
В народы
Вливалась без счета,
«Нация,
Религия,
Чистота рас »
Ещё придумаешь
что там?
Я –
Представитель
Людской расы,
По национальности я –
Человек!
Исчезнут с земли
И расы и классы –
Люди
Останутся навек!
Душа не знает
Наркоза религий,
Тело не знает
Недугов яда.
Я гражданин
Советской
Великой,
Нашей
Земли – отрады!
И все, что есть во мне
Настоящего,
Присуще всем людям
В нашем миру,
Я эту родину
Сам выращивал,
Здесь я живу
И здесь умру.
Это земля –
Родина Ленина
Светлая родина
Коммунизма.
Она – неприкосновенна,
Она священна!
И если ты это
Раньше
Не вызнал –
Узнаешь теперь!
Узнаешь!
И это будет последним,
Что
Ты узнаешь!
И когда ты на четвереньках
Едва пополз,
К нам осмелившись сунуть
Свой нос гнилой, -
Пулей врагу
Стал каждый колос,
На теле нашем
Каждый волос
Отравленной стал стрелой!
Русский,
Узбек,
Еврей,
Белорус –
Рука одинаково в битве тверда.
Очистим
Земного шара арбуз
От гнили фашизма
Навсегда.
И сгинет
твой труп
в геенне навечно
С фараонами
медным рядом.
А мы
Пройдем
По земле человечьей
Победителей
Гордым парадом!
И встретят глаза наши
Синюю даль,
И будут
сердца радоваться:
Мир отогрел весну,
Эта весна – навек.
Именем
Гения,
Написавшего «Капитал»,
Гордым духом
Свободных народов праотца
Клянусь:
Я – человек!
1941 г.
Со времён древнейших и поныне
Иудеи, встретясь, говорят:
”В будущем году – в Иерусалиме…”
И на небо обращают взгляд.
На какой земле они б ни жили,
Всех их породнил Иерусалим.
Близкие друг другу иль чужие,-
Не судьбою, так душою с ним.
Увожу с визиткой чьё-то имя,
Сувениры, книги, адреса…
”В будущем году – в Иерусалиме…”
С тем и отбываем в небеса.
…За окном шумит московский ливень.
Освежает краски на гербе.
”В будущем году в Иерусалиме”,-
Мысленно желаю я себе.
*****
На Святой земле, как прежде,
Круглый год цветут цветы.
Жаль, бываем мы всё реже
В этом царстве красоты.
Жаль, что жизнь
Здесь стала круче-
Со взрывчаткой и стрельбой.
И, страданием измучен,
Стал Израиль моей судьбой.
И хотя еврейской крови
Нет ни в предках ни во мне-
Я горжусь своей любовью
К этой избранной стране.
*****
Три года я живу средь иудеев,
Среди весны, открытий и тревог.
И, ничего плохого им не сделав,
Я от вины пред ними изнемог.
Не потому ль, что издавна в России
Таилась к этим людям неприязнь?
И чем им только в злобе не грозили!
Какие души втаптывали в грязь!
Простите нас, хотя не все виновны.
Не все хулу держали про запас.
Мы испытали вместе лагеря и войны,
И покоянье примиряет нас.
Пошли, Господь, Земле обетованной
На все века надежду и покой…
И, кем бы ни был ты – Абрамом иль Иваном,
Для нас с тобой планеты нет другой.
Над Бабьим Яром памятника нет.
Крутой обрыв, как грубое надгробье.
Мне страшно. Мне сегодня столько лет,
как самому еврейскому народу.
Мне кажется сейчас —я иудей.
Вот я бреду по древнему Египту.
А вот я, на кресте распятый, гибну,
и до сих пор на мне — следы гвоздей.
Мне кажется, что Дрейфус — это я.
Мещанство — мой доносчик и судья.
Я за решеткой. Я попал в кольцо.
Затравленный, оплеванный, оболганный.
И дамочки с брюссельскими оборками,
визжа, зонтами тычут мне в лицо.
Мне кажется — я мальчик в Белостоке.
Кровь льется, растекаясь по полам.
Бесчинствуют вожди трактирной стойки
и пахнут водкой с луком пополам.
Я, сапогом отброшенный, бессилен.
Напрасно я погромщиков молю.
Под гогот: «Бей жидов, спасай Россию!»
насилует лабазник мать мою.
О, русский мой народ! — Я знаю — ты
По сущности интернационален.
Но часто те, чьи руки нечисты,
твоим чистейшим именем бряцали.
Я знаю доброту твоей земли.
Как подло, что, и жилочкой не дрогнув,
антисемиты пышно нарекли
себя «Союзом русского народа»!
Мне кажется — я — это Анна Франк,
прозрачная, как веточка в апреле.
И я люблю. И мне не надо фраз.
Мне надо, чтоб друг в друга мы смотрели.
Как мало можно видеть, обонять!
Нельзя нам листьев, и нельзя нам неба.
Но можно очень много — это нежно
друг друга в темной комнате обнять.
Сюда идут? Не бойся — это гулы
самой весны — она сюда идет.
Иди ко мне. Дай мне скорее губы.
Ломают дверь? Нет — это ледоход…
Над Бабьим Яром шелест диких трав.
Деревья смотрят грозно, по-судейски.
Все молча здесь кричит, и, шапку сняв,
я чувствую, как медленно седею.
И сам я, как сплошной беззвучный крик,
над тысячами тысяч погребенных.
Я — каждый здесь расстрелянный старик.
Я — каждый здесь расстрелянный ребенок.
Ничто во мне про это не забудет!
«Интернационал» пусть прогремит,
когда навеки похоронен будет
последний на земле антисемит.
Еврейской крови нет в крови моей.
Но ненавистен злобой заскорузлой
я всем антисемитам, как еврей,
и потому — я настоящий русский! (1961)
*****
Он пил и пил один, лабазник.
Он травник в рюмку подливал
И вилкой, хмурый и лобастый,
Колечко лука поддевал.
Он гоготал, кухарку лапал,
Под юбку вязаную лез,
И сапоги играли лаком.
А наверху – с изячным фраком
Играла дочка полонез…
…Вставал он во хмелю и в силе,
Пил квас и был на все готов,
И во спасение России
Шел бить студентов и жидов.
(Из стихотворения ”Охотнорядец”, 1957)
———————–
У русского и у еврея
Одна эпоха на двоих.
Когда, как хлеб, ломая время,
Россия вырастила их.
Основы ленинской морали,
В том, что единые в строю,
Еврей и русский умирали
За землю общую свою.
Рязанским утренним жалейкам,
Звучащим с призрачных полей,
Подыгрывал Шолом – Алейхом
Некрепкой скрипочкой своей.
——————————————————————
И вот «Бабий Яр», мной написанный,
над шаром земным полетел
позорно замолчанной истиной
и стоном закопанных тел.
Охрана моя добровольная
со мной обращалась на «вы» –
команда МЭИ баскетбольная
из дылд самых нежных Москвы.
Но в русскость мою всем ли верилось?
И, чтоб уязвить поверней,
спроворили жлобскую версию,
что я – это тайный еврей.
И надо же так обезбожиться,
упасть до ничтожества столь,
когда и представить не можется,
что боль всех людей – наша боль.
Кровей у меня до двенадцати,
и в странах любых есть мне кров.
Ну что ж, принимаю все нации
я в гостеприимную кровь.
А мать Неизвестного Эрика
звонила: «Писать мне кому?
Мне нужен мой сын – не Америка,
да вот не пускают к нему».
Овировские невыпускатели
по принципу «башли гони!»
ломали мазилок, писателей
и дедушек с бабушками.
В дежурках с красотками баловались
и всё приводили в ажур,
но даже и взятки побаивались
за эту, за Беллу Дижур.
Тогда уж ей было за восемьдесят.
Заметили, что от обид
она никогда не заводится
и служащим не грубит.
Была она невыпущальная.
Я всё же усовестил их.
Им было прощенье печальное
в глазах ее, столь молодых.
Великая эта женщина,
дожив до столетних седин,
в Нью-Йорке шепнула мне: «Женечка,
а знаешь, ведь ты мне как сын».
Мы вместе нигде не обрамлены,
но Эрик и вы – мне семья.
Спасибо вам, Белла Абрамовна,
еврейская мама моя.
Палестина
Отдам еврею крест нательный,
Спасу его от злых людей…
Я сам в печали беспредельной,
Такой же бедный иудей.
Судьбою с детства не лелеем
За неизвестные грехи,
Я мог бы вправду быть евреем,
Я мог бы так писать стихи:
По дорогой моей равнине,
Рукой качая лебеду,
С мечтой о дальней Палестине
Тропой российскою иду.
Иду один, как в поле ветер.
Моих друзей давно уж нет.
А жизнь прошла,
И не заметил.
Остался только тихий свет.
Холодный свет от тихой рощи
И дальний синий полумрак…
А жить-то надо было проще,
Совсем не так, совсем не так…
Но эту горестную память
И эту старую поветь
Нельзя забыть, нельзя оставить.
Осталось только умереть.
А в роще слышится осина.
А в небе светится звезда…
Прости, родная Палестина.
Я не приеду никогда. (1984)
Практика чисел
Что ты уперся как баран?
Хорош держать фасон!
Кончай ломаться, Перельман,
Возьми свой миллион.
Страна смеется над тобой,
Нелепый Перельман,
Давай уже труби отбой
И подставляй карман.
Еврей ты или не еврей?
Ответь в конце концов.
А если да – бери скорей
И не позорь отцов.
Гудит на кухне древний кран,
Очакова времен:
- Не будь кретином, Перельман,
Возьми свой миллион.
Скрипит раздолбанный диван,
Клопов блатной притон:
- Смени меня, о Перельман,
Возьми свой миллион.
Или, гордыней обуян,
Решил ты, что цена
Твоим заслугам, Перельман,
Не больно-то равна?
- Нет, – отвечает Перельман, -
Тут дело не в цене.
Такой мне свыше гений дан,
Что счастлив я вполне.
Евклид, Капица, Галилей
Мне ровня и родня.
Неужто жалких шесть нулей
Награда для меня?
…Задраил наглухо отсек
И снова лег на дно.
Да, Гриша – это человек!
А мы тут все – говно. (2010)
Комментарий: За всю историю мировой литературы не так много поэтов, ставших классиками при жизни. Еще меньше поэтов, которые в наше суматошное время ухитряются быть в курсе происходящих событий и отражать их в своих стихах — порой грустных, порой ироничных. И уж совсем невероятно, чтобы эти два редких качества сочетал в себе один человек. Таков он – поэт и правдоруб Игорь Иртеньев.
*****
Ветхозаветные пустыни,
Где жизнь и смерть – на волоске.
Еще кочуют бедуины.
Израиль строит на песке.
Он строит, строит без оглядки.
Но вот прошли невдалеке -
Как хрупки девушки-солдатки!
Израиль строит на песке.
Грозят хамсин или арабы,
Зажав гранату в кулаке.
О чем, поклонники Каабы?
Израиль строит на песке.
Крик муэдзина, глас раввина
Сливаются на ветерке.
Какая пестрая картина!
Израиль строит на песке.
Где проходили караваны,
Вздымая прах из-под копыт,
Взлетают пальмы, как фонтаны,
И рукотворный лес шумит.
На дело рук людей взгляни-ка,
Интернационал стола:
Услада Севера – клубника,
Япончатая мушмала.
Что могут рассказать века мне
На человечьем языке?
Что мир не выстроил на камне -
Израиль строит на песке.
…Арабский рынок, шум базарный,
Непредсказуемый Восток.
Но, за доверье благодарный,
Не рассыпается песок.
*****
Уезжают русские евреи,
Покидают отчий небосвод.
И кому-то, видно, душу греет
Апокалиптический исход.
Расстаются невозвратно с нами,
С той землёй, где их любовь и пот.
Были – узы, а теперь узлами,
Словно склад, забит аэропорт.
Что сказать, что к этому добавить?
Это чья победа, чья беда?
Что от них нам остаётся? Память.
Памятники духа и труда.
Удержать их, не пустить могли ли?
Дождь над Переделкиным дрожит.
А на указателе к могиле
Пастернака выведено: ”жид”. (1990)
*****
Где же ты
Старенький перон скрипит, качается
Вот и все, дороги разошлись
Знаешь, в этой жизни все кончается
Ну оглянись, ты слышишь, оглянись
В суете промокшего вокзала
Забирая горсточку души
Ну что же ты, ни слова не сказала
Ну помаши мне ручкой, помаши
Ты была отличницею строгою
Только я об этом забывал
Ты всегда казалась недотрогою
Я так тебя и не поцеловал
Отчим злился: “Брось, она ж жидовка!
Ты с ума сошел, молокосос!”
А я тебя оправдывал неловко
И краснел до кончиков волос
Где же ты, золотое мое времечко
Времечко, когда я счастлив был
Где же ты, в белом платье девочка
Ведь я тебя любил, я так тебя любил
До сих пор болею нашей осенью
Мне опять под утро не уснуть
Зеркала давно пугают проседью
Только ты не старишься ничуть
В суете промокшего вокзала
Забирая горсточку души
Ну что же ты, ни слова не сказала
Ну помаши мне ручкой, помаши
Где же ты, золотое мое времечко
Времечко, когда я счастлив был
Где же ты, в белом платье девочка
Ведь я тебя любил, я так тебя любил
Где же ты, золотое мое времечко
Времечко, когда я счастлив был
Где же ты, в белом платье девочка
Ведь я тебя любил, я так тебя любил
муз. и сл. Ю.Бережной
*****
Израильская патриотическая
Был я верный правоверный пионер,
«Широку страну родную» громко пел.
В комсомоле, скажем правду, господа,
Не оставил я заметного следа,
В коммунисты меня звали — я не стал.
Стал обычный злоязычный либерал:
При словах «гражданский долг», «патриотизм»
В организме начинался пароксизм.
Кроме спутника и флага на Луне,
За державу только стыдно было мне,
И, смотря на наши звезды и кумач,
Издавал я злобный смех иль горький плач.
А теперь скажите, где я? что со мной?
Ведь нездешний я, хотя и не чужой,
Но гляжу на эту синюю звезду —
И испытываю гордую слезу!
И хочу растить бананы на камнях,
Славить Господа под Западной стеной,
Вдохновенно танцевать на площадях
И с ружьем стоять на страже, как герой!
В патриота превратился либерал,
Прям как будто только этого и ждал!
И готов, как пионер, шагать в строю,
И опять я Дунаевского пою:
«С гулькин нос страна моя родная,
Очень мало в ней лесов, полей и рек,
Но другой такой страны не знаю,
Где так счастлив русский человек!»
2001
Читающие Тору
Они по городу идут – читают Тору.
Они в автобусах сидят – читают Тору.
Они за рыбою на рынок, за бумагою в контору
Коридорами идут, читают Тору.
У моря Красного лежат – читают Тору.
У Средиземного лежат – читают Тору.
Они лежат, они сидят,
Они стоят, они идут,
Они едят и пьют – и тут читают Тору!
Трясёт Исландию – они читают Тору,
Колотит Грузию – они читают Тору,
Россия Сирии поставила три партии
Противотанковых ракет – они читают Тору.
Мне замечательно – они читают Тору.
Мне отвратительно – они читают Тору.
Их уважают, унижают, обожают, обижают,
-ают, -ают,
А они её читают.
Лёжа и стоя,
Идя и сидя,
Благоговейно и уверенно, –
И ОН таким образом видит,
Что всё ещё не всё ещё потеряно, не всё ещё…
2008
*****
КИШИНЕВСКИЕ ПОХОРОНЫ
Я помню тусклый кишиневский вечер:
Мы огибали Инзовскую горку,
Где жил когда-то Пушкин. Жалкий холм,
Где жил курчавый низенький чиновник -
Прославленный кутила и повеса -
С горячими арапскими глазами
На некрасивом и живом лице.
За пыльной, хмурой, мертвой Азиатской,
Вдоль жестких стен Родильного Приюта,
Несли на палках мертвого еврея.
Под траурным несвежим покрывалом
Костлявые виднелись очертанья
Обглоданного жизнью человека.
Обглоданного, видимо, настолько,
Что после нечем было поживиться
Худым червям еврейского кладбища.
За стариками, несшими носилки,
Шла кучка мане-кацовских евреев,
Зеленовато-желтых и глазастых.
От их заплесневелых лапсердаков
Шел сложный запах святости и рока,
Еврейский запах – нищеты и пота,
Селедки, моли, жареного лука,
Священных книг, пеленок, синагоги.
Больша скорбь им веселила сердце -
И шли они неслышною походкой,
Покорной, легкой, мерной и неспешной,
Как будто шли они за трупом годы,
Как будто нет их шествию начала,
Как будто нет ему конца… Походкой
Сионских – кишиневских – мудрецов.
Пред ними – за печальным черным грузом
Шла женщина, и в пыльном полумраке
Не видно было нам ее лицо.
Но как прекрасен был высокий голос!
Под стук шагов, под слабое шуршанье
Опавших листьев, мусора, под кашель
Лилась еще неслыханная песнь.
В ней были слезы сладкого смиренья,
И преданность предвечной воле Божьей,
В ней был восторг покорности и страха…
О, как прекрасен был высокий голос!
Не о худом еврее, на носилках
Подпрыгивавшем, пел он – обо мне,
О нас, о всех, о суете, о прахе,
О старости, о горести, о страхе,
О жалости, тщете, недоуменье,
О глазках умирающих детей…
Еврейка шла почти не спотыкаясь,
И каждый раз, когда жестокий камень
Подбрасывал на палках труп, она
Бросалась с криком на него – и голос
Вдруг ширился, крепчал, звучал металлом,
Торжественно гудел угрозой Богу,
И веселел от яростных проклятий.
И женщина грозила кулаками
Тому, Кто плыл в зеленоватом небе,
Над пыльными деревьями, над трупом,
Над крышею Родильного Приюта,
Над жесткою, корявою землей.
Но вот – пугалась жещина себя,
И била в грудь себя, и леденела,
И каялась надрывно и протяжно,
Испуганно хвалила Божью волю,
Кричала исступленно о прощенье,
О вере, о смирении, о вере,
Шарахалась и ежилась к земле
Под тяжестью невыносимых глаз
Глядевших с неба скорбно и сурово.
Что было? вечер, тишь, забор, звезда,
Больша пыль… Мои стихи в “Курьере”,
Доверчива гимназистка Оля,
Простой обряд еврейских похорон
И женщина из Книги Бытия.
Но никогда не передам словами
Того, что реяло над Азиатской,
Над фонарями городских окраин,
Над смехом, затаенным в подворотнях,
Над удалью неведомой гитары,
Бог знает где рокочущей, над лаем
Тоскующих рышкановских собак.
…Особенный, еврейско-русский воздух…
Блажен, кто им когда-либо дышал. (1929)
Комментарий: «Кишиневские похороны» Кнута (чаще их называют по первой строке «Я помню тусклый кишиневский вечер…»), с точки зрения выдающегося литературоведа (и поэта) Георгия Адамовича, – лучшее стихотворение в русско-еврейской литературе XX века. Без особой натяжки его можно даже назвать небольшой поэмой. Написанное в Париже стихотворение получило мировую известность: его перевели вначале на французский, а позже на другие европейские языки, оно вошло во все антологии зарубежной русской поэзии. «Далеко не старый, Кнут умер в Тель-Авиве, на земле своих предков, но он поэт русский, и о нем в России в свое время вспомнят…» – писал один из весьма заметных литераторов русского зарубежья Николай Оцуп. Не случайно Кнута оценили самые разные русские писатели – Иван Бунин, Владислав Ходасевич, Нина Берберова, Андрей Седых… А вот сбудется ли пророчество Н. Оцупа, придет ли поэт сегодня к русскому читателю, – покажет время.
*****
Мир еврейских местечек…
Ничего не осталось от них,
Будто Веспасиан
здесь прошел
средь пожаров и гула.
Сальных шуток своих
не отпустит беспутный резник,
И, хлеща по коням,
не споет на шоссе балагула.
Я к такому привык -
удивить невозможно меня.
Но мой старый отец,
все равно ему выспросить надо,
Как людей умирать
уводили из белого дня
И как плакали дети
и тщетно просили пощады.
Мой ослепший отец,
этот мир ему знаем и мил.
И дрожащей рукой,
потому что глаза слеповаты,
Ощутит он дома,
синагоги
и камни могил,-
Мир знакомых картин,
из которого вышел когда-то.
Мир знакомых картин -
уж ничто не вернет ему их.
И пусть немцам дадут
по десятку за каждую пулю,
Сальных шуток своих
все равно не отпустит резник,
И, хлеща по коням,
уж не спеть никогда
балагуле. (1945)
*****
ДЕТИ В ОСВЕНЦИМЕ
Мужчины мучили детей.
Умно. Намеренно. Умело.
Творили будничное дело,
Трудились – мучили детей.
И это каждый день опять:
Кляня, ругаясь без причины…
А детям было не понять,
Чего хотят от них мужчины.
За что – обидные слова,
Побои, голод, псов рычанье?
И дети думали сперва,
Что это за непослушанье.
Они представить не могли
Того, что было всем открыто:
По древней логике земли,
От взрослых дети ждут защиты.
А дни всё шли, как смерть страшны,
И дети стали образцовы.
Но их всё били.
Так же. Снова.
И не снимали с них вины.
Они хватались за людей.
Они молили. И любили.
Но у мужчин “идеи” были,
Мужчины мучили детей.
Я жив. Дышу. Люблю людей.
Но жизнь бывает мне постыла,
Как только вспомню: это – было!
Мужчины мучили детей! (1972)
*****
В.Туриянскому
Мой друг уехал зимой в Израиль.
Сижу, как будто в карман насрали,
Осиротили, украли друга,
А за окошком рыдает вьюга.
А за окошком летают пули,
Фонарь как финку в сугроб воткнули
И сердце просто на части рвется -
Мой друг уехал и не вернется.
Да я и сам бы туда поехал,
Не за деньгами, а ради смеху.
Я б ради смеху купил ермолку,
Надел ермолку, да фиг ли толку?
Не подчиненный и не начальник
Сижу на кухне, простой, как чайник.
Жизнь отравили мою, как Припять.
Мой друг уехал и не с кем выпить.
Жена притихла, как в час погрома,
Я одиноко брожу по дому
И тараканов под зад пинаю,
Хожу и тихонько напеваю:
“Он уехал, он уехал, а слезы льются из очей”.
Нас обманули, нас разлучили
И слезы горькие, словно чили,
Мне разъедают лицо до кости.
Ах, не езжайте к еврею в гости.
Они напустят кругом туману,
Потом обнимут, потом обманут.
На историческом побережье
Вас обласкают, потом обрежут.
Мой друг уехал, а я остался,
Хотя уехать и я пытался,
Но мне сказали: “Молчи в ладошку
И жуй на кухне свою картошку”.
Сижу на кухне, жую картошку
И, как придурок, молчу в ладошку.
И эта песня, в каком-то смысле
Уже не песня, а просто мысли.
На сердце горечь, в душе обида,
Совсем пропало мое либидо,
Пропал мой юмор и мои феньки,
Пропали спички, и даже деньги.
Возможно, лет, этак, через двадцать,
Он возвратится, что может статься,
И у могилы моей глубокой
С волненьем скажет такие строки:
“Что мне сказать в такой печальный час,
чего ни говори, все будет мало.
Такой светильник разума угас,
Такое сердце биться перестало”.
Мой друг уехал зимой в Израиль.
Сижу, как будто в карман насрали,
И сердце просто на части рвется -
Мой друг уехал и не вернется.
Комментарий: Михаил Кочетков – замечательный бард и поэт, автор, сочетающий в своем творчестве балладность Высоцкого, романтичность Окуджавы, иронию Шаова, и при этом обладающий своим неповторимым и легко отличимым голосом. Окончил Московский государственный университет. Актер. Участник творческого объединения “Первый круг”. Песни пишет с 1979 г. на свои стихи. С декабря 1995 г. он вел песенную передачу с участием бардов “Гнездо глухаря”. Он организовал в Москве бард-кафе “Гнездо глухаря”, где постоянно выступают барды. Он организатор и ведущий телепередачи об авторской песне “Домашний концерт”. Выпустил 4 CD-диска и книгу стихов. Кочетков – прежде всего прекрасный поэт. Его стихотворные эпитеты настолько “вкусны”, что каждого ждешь с замиранием сердца, а каждая строчка скупа и точна. Умение усмехнуться над собой, некая не двусмысленная самоирония вызывают искреннее уважение.
*****
Поверь, Иерусалим:
Была моя бы воля,
Губами бы сняла
С твоих камней слезу.
Здесь вертикаль любви
С горизонталью боли
Образовали крест,
И я его несу.
Я знаю, хрупок мир
И вечность ненадёжна,
И не точны слова,
И уязвима плоть.
Но истина одна
Светла и непреложна -
Одна у нас Земля,
Один у нас Господь.
Прости, Иерусалим,
Я вряд ли вновь здесь буду.
Но будут жечь меня
На северных ветрах
Жар полдня твоего,
Твоей ночи остуда
И за твоих детей
Неистребимый страх. (2003)
Жиды! “Христопродавцы и приблуды”!
О, слава вам, всебелорусские Жиды!
Я верю вам, хоть вам вослед повсюду
Плюют и стар и млад, вельможи и рабы.
Невольники вы, как и мы сегодня,
На белорусской на израненной земле
На черный гнет взирает лик господний-
Вы с нами вместе, как зверье в тугой петле.
Воскреснете, Жиды, в воскресшей Беларуси -
Ваш флаг и факел наш да будут жить,
Хоть рок грозит, что нас в могилу спустит,
Хоть меч дамоклов в воздухе висит..
Горят и не погаснут ваши свечки,
Вы дали миру мудрого Христа -
Ему воздвигли мы, греховные овечки,
Алтарь, где вечно бьет поклоны беднота.
Но вы Христа унизили, распяли
За то, что он врагом отчизны вашей был.
Распространить на мир весь пожелали
Вы власть свою под отголоски нив -
И отобрали край у вас народы,
На вечное скитанье обрели.
И разбрелись по миру ваши роды,
Кормиться вам пришлось от неродной земли.
И Север, и Восток, и Юг, и Запад
Встречали все вас, как гостей, тогда.
Все вам старались помогать, как брату,
Вы всех и все вас берегли от зла
Когда в Испании взбунтованные люди
Вас выгнали, и в спины несся смех,
На белорусском поле ваши груди
Навек нашли и пищу, и ночлег.
Шли дни. Безбожно в цепи заковали
Вас короли и деспоты цари.
Вас только Белорусы уважали,
Как своих близких – до счастливой до поры.
Москва, Варшава оплевали ваше имя,
У черни ненависть распаливали к вам,
А Беларусь под крыльями своими
Вас грела, вашей нянькою была.
Но отреклись потом вы от народа,
Который одарил вас и укрыл.
Пошли искать богатство и свободу
У сильных, тех, кто петлю дал и чин.
Разбросанные гибнуть в этом мире,
Мессию ждете вы еще, Жиды, -
И Белорусы эту ждут Мессию,
Как с нами вы, пойдут за вами, как один.
Ваш ясный светоч – там, где Палестина,
Наш ясный светоч – Беларусь одна:
Я верю, что оковы наши сгинут,
Спадут – и засияет всем весна!
Теперь за вами слово в бурю эту:
Пора, Жиды, хозяева земли,
Пойти с народом нашим к чудо-свету, -
Долг заплатить вам Беларусь велит! (1919 )
Перевод с белорусского Вольфа Рубинчика
Коментарий: Стихотворение часто цитируется на страницах белорусскоязычньх изданий как пример доброжелательного отношения Купалы к евреям. Да, Купала “верит нам” и сочувствует, и даже как будто с пониманием относится к сионизму: “Ваш ясный светоч – там, где Палестина”, но по всему выходит, что евреи лишены самостоятельного права выбора своей судьбы – уж слишком настойчиво предлагается им “долг заплатить”. Им, живым людям (в 1919 г евреев на белорусских землях было не менее 10 процентов от всего населения, а в городах, местечках – 40-80 процентов), Купала обещает вот что: “Воскреснете, Жиды, в воскресшей Беларуси…” Любопытно, что в черновом наброске стихотворения Купала и выражает надежду (“Еще дадите вы пророка белорусам” ), и угрожает: “С народом не пойдете . – гибель будет ваша навсегда”. Тут явственно слышатся христианские мотивы: утрата евреями “права на богоизбранность”, обретение этого права во Христе. Правда, место последнего у Купалы, который не очень-то жаловал христианские догмы, занимает Беларусь. (В. Рубинчик)
Народ древний
О, народ древний,
Богом ты избран, чтобы пить слезы!
Так сними обувь и станцуй танец на шипах розы.
Жизнь твоя – сказка,
Сыновья – мудры,
Жены все прелесть,
На шипах розы,
На шипах гетто,
Ты станцуй фрелес.
О, народ древний,
Смех твоей грусти – как пожар моря,
Так возьми скрипку
И сыграй радость
На струне горя,
Повенчай в песне стрекозу с тигром,
А орла – с рыбкой;
Пусть снега плачут и дожди пляшут
Под твою скрипку.
О, народ древний,
Как раввин Тору, ты листал страны,
Разверни небо,
Посчитай звезды, как свои раны.
Ты палим солнцем,
Ты гоним ветром,
Ты мечом мечен,
Но враги смертны,
Палачи тленны, а народ вечен! (2000)
- Автор текста этой песни Юрий Рыбчинский
Какой он нации, сказать не знаю смело:
На всех языках говорит,
Верней всего, что жид, -
Со всеми он знаком, везде ему есть дело,
Всё помнит, знает всё, в заботе целый век,
Был бит не раз, с безбожником – безбожник,
С святошей – езуит, меж нами злой картёжник,
А с честными людьми – пречестный человек…
- (Из драмы ”Маскарад”, о персонаже Шприхе).
*****
БАЛЛАДА
Куда так проворно, жидовка младая?
Час утра, ты знаешь, далек…
Потише – распалась цепочка златая,
И скоро спадет башмачок.
Вот мост, вот чугунные влево перилы
Блестят от огня фонарей;
Держись за них крепче, – устала, нет силы…
Вот дом – и звонок у дверей.
Безмолвно жидовка у двери стояла,
Как мраморный идол бледна;
Потом, за снурок потянув, постучала,
И кто-то взглянул из окна.
И страхом и тайной надеждой пылая,
Еврейка глаза подняла…
Конечно, ужасней минута такая
Столетий печали была.
Она говорила: “мой ангел прекрасный,
Взгляни еще раз на меня,
Избавь свою Сару от пытки напрасной,
Избавь от ножа и огня.
Отец мой сказал, что закон Моисея
Любить запрещает тебя.
Мой друг, я внимала отцу не бледнея,
Затем, что внимала любя.
И мне обещал он страданья, мученья,
И нож наточил роковой,
И вышел… Мой друг, берегись его мщенья,
Он будет как тень за тобой.
Отцовского мщенья ужасны удары,
Беги же отсюда скорей!
Тебе не изменят уста твоей Сары
Под хладной рукой палачей.
Беги!..” Но на лик, из окна наклоненный,
Блеснул неожиданный свет,
И что-то сверкало в руке обнаженной,
И мрачен глухой был ответ.
И тяжкое что то на камни упало,
И стон раздался под стеной,
В нем все улетающей жизнью дышало,
И больше, чем жизнью одной!
Поутру, толпяся, народ изумленный
Кричал и шептал об одном:
Там в доме был русский, кинжалом пронзенный,
И женщины труп под окном. (1832)
******
СТРАННИКИ
Горе нам, так жили мы в неволе!
С рыбой мы сравнялись по здоровью,
С дохлой рыбой в обмелевшем Ниле.
Кровью мы рыдали, черной кровью,
Черной кровью воду отравили.
Горе нам, так жили мы в Египте!
Из воды, отравленной слезами,
Появился, названный Мойсеем,
Человек с железными глазами.
Был он львом, и голубем, и змеем.
Вот в пустыне мы блуждаем сорок
Лет. И вот небесный свод задымлен
Сорок лет. Но даже тот, кто зорок,
Не глядит на землю филистимлян.
Ибо идучи путем пустынным,
Научились мы другим желаньям,
Львиным рыкам, шепотом змеиным,
Голубиным жарким воркованьям.
Научились вольности беспечной,
Дикому теплу верблюжьей шеи…
Но уже встают во тьме конечной
Будущие башни Иудеи.
Горе нам, не будет больше странствий! (1942)
Зола
Я был остывшею золой,
Без мысли, облика и речи,
И вышел я на путь земной,
Из чрева матери, из печи.
Еще и жизни не поняв,
И прежней смерти не оплакав.
Я шел среди баварских трав,
И обезлюдевших бараков.
Неспешно в сумерках текли
«Фольксвагены» и «Мерседесы»
.А я шептал: «Меня сожгли.
Как мне добраться до Одессы?» (1967)
ОДЕССКАЯ СИНАГОГА
Обшарпанные стены,
Угрюмый, грязный вход.
На верхотуре где-то
Над скинией завета
Мяучит кот.
Раввин каштаноглазый -
Как хитрое дитя.
Он в сюртуке потертом
И может спорить с чертом
Полушутя.
Сегодня праздник Торы,
Но мало прихожан.
Их лица — как скрижали
Корысти и печали…
И здесь обман?
И здесь бояться надо
Унылых стукачей?
Шум, разговор банальный,
Трепещет поминальный
Огонь свечей.
Но вот несут святыню —
И дрогнули сердца.
В том бархате линялом —
Все, ставшее началом,
И нет конца!
Целуют отрешенно,
И плача, и смеясь,
Не золотые слитки,
А заповедей свитки,
Суть, смысл и связь.
Ты видишь их, о Боже,
Свершающих круги?
Я только лишь прохожий,
Но помоги мне, Боже,
О, помоги! (1969)
*****
ЕВРЕЙСКИЕ ПЕСНИ
Торжествен, светел и румян
Рождался день под небесами;
Белел в долине вражий стан
Остроконечными шатрами.
В уныньи горьком и слезах,
Я, пленник в стане сем великом,
Лежал один на камне диком,
Во власянице и в цепях.
Напрасно под покровом ночи
Я звал к себе приветный сон;
Напрасно сумрачные очи
Искали древний наш Сион…
Увы! над брегом Иордана
Померкло солнце прежних дней;
Как лес таинственный Ливана,
Храм без молитв и без огней.
Не слышно лютен вдохновенных,
Замолк тимпанов яркий звук,
Порвались струны лир священных -
Настало время слез и мук!
Но ты, господь, в завет с отцами
Ты рек: “Не кину свой народ!
Кто сеет горькими слезами,
Тот жатву радости сберет”.
Когда ж, на вопль сынов унылых,
Сзовешь ко бранным знаменам
Оружеборцев молньекрылых
На месть неистовым врагам?
Когда с главы своей усталой
Израиль пепел отряхнет,
И зазвенят его кимвалы,
И с звоном арф он воспоет?
*****
(К картине “Введение во храм”)
Колыбель моя качалась
У Сиона, и над ней
Пальма божия склонялась
Темной купою ветвей;
Белых лилий Идумеи
Снежный венчик цвел кругом,
Белый голубь Иудеи
Реял ласковым крылом.
Отчего ж порой грущу я?
Что готовит мне судьба?
Всё смиренно, всё приму я,
Как господняя раба! (1838-1840)
*****
РАЗРУШЕНИЕ ИЕРУСАЛИМА
(Из Мицкевича)
Ущельем на гору мы шли в ту ночь, в оковах.
Уже багровый блеск на мутных облаках,
Крик пролетавших птиц и смех вождей суровых
Давно питали в нас зловещий, тайный страх.
Идем… И — ужас!— вдруг сверкнул огонь струею
На шлемах всадников, предшествовавших нам ..
Пылал Ерусалим! Пылал священный храм,
И ветер пламя гнал по городу рекою…
И вопли наши вдруг в единый вопль слились…
«Ах, мщенья, мщения!..» Но дико загремели
Ручные кандалы… «О бог отцов! ужели
Ты медлишь! Ты молчишь!.. Восстань! Вооружись
В грома и молнии!..» Но всё кругом молчало…
С мечами наголо, на чуждом языке
Кричала римская когорта и скакала
Вкруг нас, упавших ниц в отчаянной тоске…
И повлекли нас прочь… И всё кругом молчало…
И бог безмолвствовал .. И снова мы с холма
Спускаться стали в дол, где улегалась тьма,
А небо на нее багряный блеск роняло. (1862)
*****
Эта ночь непоправима,
А у вас ещё светло.
У ворот Ерусалима
Солнце чёрное взошло.
Солнце жёлтое страшнее -
Баю баюшки баю.
В светлом храме иудеи
хоронили мать мою.
Благодати не имея
и священства лишены,
в светлом храме иудеи
отпевали прах жены.
И над матерью звенели
голоса израильтян.
Я проснулся в колыбели,
чёрным солнцем осиян. (1916)
*****
Жил Александр Герцевич,
Еврейский музыкант,-
Он Шуберта наверчивал,
Как чистый бриллиант
И всласть с утра до вечера,
Заученную в хруст,
Одну сонату вечную
Играл он наизусть.
Что, Александр Герцевич,
На улице темно?
Брось, Александр Сердцевич,
Чего там, всё равно!
Пускай там итальяночка
Покуда снег хрустит -
На узеньких на саночках
За Шубертом летит!
Нам с музыкой голубою
Не страшно помереть,
Там хоть вороньей шубою
На вешалке висеть
Что, Александр Герцевич,
На улице темно?
Брось, Александр Герцевич,
Чего там, всё равно!
Всё, Александр Герцевич,
Заверчено давно.
Брось, Александр Скерцевич,
Чего там, всё равно! (1931)
P.S. Послушайте эту песню в исполнении Аллы Пугачёвой
Комментарий: Последнее стихотворение посвящено Айзенштату Александру Герцевичу – еврейскому музыканту, соседу по квартире Александра Мандельштама, брата Осипа Эмильевича. Песню на эти слова исполняла Алла Пугачёва. Судьба поэта трагична. Осенью 1933 он пишет стихотворение о Сталине “Мы живем, под собою не чуя страны…”, за которое в мае 1934 был арестован. После окончания срока ссылки возвращается в Москву, но здесь ему жить запрещают. Живет в Калинине. Получив путевку в санаторий, уезжает с женой в Саматиху, где он был вновь арестован. Приговор – 5 лет лагерей за контрреволюционную деятельность. Этапом был отправлен на Дальний Восток. В пересыльном пункте на Второй речке (теперь в черте Владивостока) 27 декабря 1938 О.Мандельштам умер от дистрофии в больничном бараке лагеря. В.Шкловский сказал о Мандельштаме: “Это был человек… странный… трудный… трогательный… и гениальный!”
